Фэнтези Прода Выпуск 74-2007

Автор: | 10.11.2017

merit_seguer делится собственными находками:

Я нащупывала в рукоять кинжала — боюсь даже предполагать, что она там искала…

совершенно не замечая того, что он делает, обнял меня, отгораживая от опасного мира и находящегося мира — ещё бы я понимала, что имела в виду. Такая метафора пропадает!

Перед нами стоял, глядя на нас сверху вниз, демон. Он, наверное, откинул мрак с лица, потому что мы сумели его разглядеть: обычное лицо, не считая багровых глаз и серебристой кожи — действительно, такое обычное лицо. Дальше некуда…

Объедите всех больных — в скобках заметим, что один из тех, кто получил такое распоряжение — вампир.

спустился вниз, вышел во двор, сел на своего коня и повёл его под уздцы — прям так, с коня и повёл…

kisassi изучает конкурсные работы для «Блэк-Джека»

Приграничные Изумрудные Горы тянулись к востоку длинными пологими отрогами, так что друзья даже не заметили, как перешли границу Королевства и оказались в лесах Заокраинных Земель — и поняли это, только увидев огромный щит: “Добро пожаловать в Заокраинные Земли!”

Треск веток, топот, непонятные крики быстро приближались к поляне, где друзья решили устроиться на ночлег, так то руки тут же потянулись к оружию — …произошла эпическая битва треска, топота и криков со смелыми руками.

Свет разгоревшегося костра отражался в них, но не только — они светились своим собственным мягким светом, напоминавшим свет весенних звезд. Мудрых и вечно юных звезд, знающих все тайны мира, всю его красоту и весь ужас, всю мудрость и все безумие, но не устающих смотреть вниз… — звезды это наши мельчайшие внегалактические друзья… (с)
Меня всегда мучил вопрос: как авторы различают свет весенних и, допустим, зимних звезд?

Красота и изящество каждого его движения, каждого переката мускулов были на грани того, что может увидеть человеческий глаз, витой рог подобен рапире, белая шкура слабо светилась, а в глазах стояла грусть — острый рог, которым можно случайно проткнуть собственный бок, слабое свечение… Да, радиация очень украшает зверей.
schreik: есть от чего грустить, когда у тебя даже рапира витая…

Мы же спокойно жили в глубине Леса, наблюдая проходящую мимо жизнь — ходют тут всякие сквозь глубину!

Коротко глянув на рыцаря и поймав его кивок, Ниро решительно ответил — кивок аки мячик.

выхватил спрятанный под штормовкой обрез, и через миг мозги старшего мастера размазало по всему коридору — вопрос: сколько мозгов было у старшего мастера? Какова длина коридора? Что это за странный обрез?

В коридоре послышалось шевеление — а также хождение, беганье и ползанье.

Не каждый пустит в свой дом грязного, истекающего кровью человека, который и двух слов связать не может, а только матерится, извиваясь у тебя на пороге — что ж его пускать, раз он только извиваться и может?

— Положив ложку на стол, я запустил пальцы в дырки на своем рваном плаще — судя по оформлению, он это сказал. Как и весь дальнейший абзац.

неразборчиво хмыкнула — представим себе членораздельный, тщательно артикулированный хмык…

Во плоти, вне систем, точно демоны дня, они шепчут тихонько друг другу слова, проникая подчас в сеть кошмаров и снов обреченных на гибель — …это вирусы есмь.

Вестник Судного Дня, что рожден был в реликтовом пламени Конца, темный ангел Заката эпох… — молчите, гусары греховные!

Сотворенная по воле неведомых сил, для неведомых целей — по сути, без целей любых… — от родителей тайно, родилась в мартабре, путем неизвестным.

Босые стопы Ее касаются неслышно ржавого металла сгнившей плоти здания-великана, и глаза устремляются вниз, в пропасть улицы, усеянной прахом развалин — развалилась на части Она!

Но в бездонном, беспечном разуме маленькой звездочкой не гаснет свет непостижимого откровения, неведомого знания, чего-то непознанного, но манящего таинственной опасностью… — мысли мельчайших друзей вне галактики…

Останки разделанного товарищем hrummsa литературного трупа.

и распахнула окно, скрутив быстрый узел о витой столбик — как нынче сложно открывать окна…

Он прищурился, несколько минут разглядывая меня из-под припущенных ресниц — новое слово в кулинарии, соловьиные язычки отдыхают.

И кто тот нахал, помешавший мне приготовить должную стратегическую атаку и наконец-то выпутать крошечный притупившийся столовый нож для сыра, что удалось мне стащить под шумок из кухни, пока добрая Клара разделывала только что привезенных с подати кур?! — стратегическая атака столовым ножиком для сыра!

Старый командир даже успел отсечь пару головокружительных выпадов, прежде чем его кисть хрустнула, а меч отлетел прочь под дружный мучительный вздох обреченной команды, успел выстрелить из новенького, тщательно охраняемого и лелеямого, как самое дорогое сокровище в мире, арбалета оруженосец В., и, как я заметила, не разу не промахнуться, прежде чем его голова оказалась под ударов взбесившегося от оглушительной воли и страданья лошади. Но… — под напором оглушительной воли автора, твердо ведущей его к цели, лопаются головы читателей.

А я там и осталась с отвисшей челюстью, тупо моргая и застывая с глупой улыбкой — его горящий глаз, прищуренный, золотой, как сестринское колечко, обжег меня оранжевым вертикальным зрачком и, усмехнувшись, растаял в темноте растворившегося в ночи лица — новое явление Чеширского Кота народу. Теперь оранжевый!

Но я уже выспалась… и теперь желала разбавить курлыканье неизвестной птахи и тонкий хруст талых листьев под ногами незнакомца, что шел, чуть покачивая бедрами и в странном таком беззвучном оцепенении, едва ли касаясь стопами земли, разговором — церебральный секс у него был с природой, точно говорю.

Я тихонько села и огляделась, ежась в утренней росе и ветру – пустил ветру поутру…

и растерянно разжал пальцы, отпуская отрешенно упавшую меня на свободу — свобода так же отрешенно шмякнулась на пол и хладнокровно издохла.

Мы шли — тихие, усталые тени — в гордом одиночестве и тишайшем молчании — претишайший молчальник, вашство, наитишайший тихун!

дрожащими пальцами вздергивая кошелек и сумрачно пытаясь запихнуть его в рюкзак — кошелек задыхался, хрипел и молил о пощаде, но пеньковая веревка на горловине была неумолима…

Глубоко вздохнула, изо всех сил присушиваясь к затейливой отвлекающей мелодии, заглухающей где-то вдалеке, но все же совсем рядом, как сквозь толстую, горячую подушку раскаленного пустыней воздуха моей некогда простуды – вдыхаем горячей подушкой, выдыхаем простудным пуфиком…

А костяная корона… словно золотая розочка, свитая в гребне, с маленькими шипчиками, ведущими изумительный хоровод, и мягкими металлическими переливами при склоне али поднятии головы — при склоне из головы явно выпадает моск…

Он бросает ее на произвол судьбы, бросает умирать в расцвете ее девственных лет, такую нежную и ранимую, как цветок БАра эльфийского сада в свою пору творческого осеменения! — творчески осеменяет моск читателя…

Грудная клетка опадала и взмывалась, дрожа и клокоча от злости — и, наконец, взорвалась фонтаном клокочущего гноя.

крылья разверзлись, пропуская последние лучики через сеточку невесомых чешуек и слепя своим дрожащим великолепием, а пасть, искрившись от ярости и заведомой печали, распустила свое оглушающее величие, явив клыки величиной с три моих роста и острее любого клинка — заведомо печален читатель, которому явились эти оглушающие образы.

его переливчатый бас завораживал новыми нотками ломкого гнева — кто мял мой гнев и сломал его?

тоскливо вздохнула я, провожая взглядом яркий экипаж, пробренчавший копытами едва ли в шести локтях от маленького окошечка кафетерия — три костяка в одном тазу…

Жареные куриные ножки (правда, больше похожие на чьи-то захиревшие кишки), крупные клубни обжаренной в мундирах картошки, мягкие внутренние зерна рис-зверя, похожие на перезревшие томаты, что-то в подливке на отдельной тарелочке, пахнущего до убийственного вкусно, аппетитно и так маняще… — особенно кишки, причем захиревшие, в них червячки обычно эдак шелестят приятно…

его рука взлетела и опала, обрисовывая собственное лицо — полагаю, что лицо было неким кривым блином, полметра в диаметре.

он рывком отдернул истрепавшийся воротник куртки, обнажая высокую, изящных линий тени, шею, переблескивающую… (тут мои глаза просто на лоб полезли!) едва приметными, но уже явственно проступающими чешуйками, сияющими в свете ночных маяков – линии тени, едва приметная ослепительная чешуя… Пикассизм в пору обострения.

С. такой лапочка, как ты мог видеть — светлый, голубоглазый, но все же мужественно неприкосновенный, очень самостоятельный — а то обычно все эти голубоглазые блондины такие, знаете ли, тряпки…

откинулся на спинку скамьи и пристально вгляделся в мое лицо, чуть припустив ресницы — опять кулинары-извращенцы на наших страницах.

Ты разгадала мою тайну, и будь ты чуть старше, я бы не постеснялся сожрать тебя и с наслаждением высмоктать кишки – то есть высосать их содержимое? Закусив припущенными ресницами?

а потом как-то растерянно зевнул, отчего темные складки у губ, крыл носа и бровей на стремительную секундочку разгладились, магически скинув с его потемневшего от усталости лица маску мужественной изможденности, разом годков 20, и то мрачное отторжение, что появилось после перехода, а моему изумленному взору предстал измотанный парень лет 20 на вид — быть может красивый, до жути потрепанный, не по годам поседевший… с изумительными ямочками на впалых, тонко очерченных щеках, морщинками в уголках губ, тяжкими тенями у глаз и в прогалинах тугих скул — пейзаж после ядерной войны, иначе это не опишешь.

Глаза кафетерщика, с напряжением следившие за передвижениями монеток по столешнице с поистине гипнотической замедленностью вознеслись к его лицу, моргнули — и, помахивая ресницами, полетели по своим делам.

О. запустил напряженные пальцы в волосы, заставив мягкие пряди в беспорядочной паутинке рассыпаться по могучим плечам — стремительно лысеющий герой — это интересно.

Чего его хвосту на емлось — не понятно — на этом и закончим гимн непонятному. Алюминий!

Добавить комментарий